Рида Буранова: «Когда мы говорим про инклюзивный театр, то прежде всего имеем в виду театр, в котором никто не чувствует себя ущемленным»

Интервью педагога образовательной программы Фестиваля театров Дальнего Востока, куратора инклюзивных практик и руководителя методического отдела театра кукол им. Образцова Риды Бурановой о важности инклюзии и создании театрального пространства, свободного от предрассудков.

Поговорили с Ридой о том, зачем нужны специальные программы для людей с инвалидностью, как развивается инклюзия в России и почему она нужна нам всем.

Рида, в театре кукол им. Образцова вы занимаетесь инклюзивными проектами. Не могли бы вы для нас сформулировать, что такое инклюзия, на ваш взгляд?

О том, что такое инклюзивный театр, я немного расскажу во время своей лекции (которая состоится 26 июня в 12:00 — прим. ред.). Обычно, когда говорят об инклюзивном театре, то представляют прежде всего театр, где актёры с инвалидностью работают с актёрами без инвалидности, такой особенный театр.
Отчасти это так, но я настаиваю на том, что наш театр Образцова, к примеру, тоже можно назвать инклюзивным — и любой другой государственный театр тоже может быть инклюзивным, если он работает с разными группами людей с особенностями физического и ментального здоровья. Так мы расширяем аудиторию. Понятно, что стать доступным практически для всех театр не может, но, тем не менее, можно хотя бы попытаться сделать так, чтобы люди, которые не ходят на спектакли (потому что они понимают, что им там не будут рады), все-таки пришли к нам. Мы делаем все возможное, чтобы в театр могли ходить люди с разным жизненным опытом.

Отличается ли ваша работа с различными социальными группами, подход к людям с ментальными и физическими особенностями?

Да, с разными социальными группами надо работать по-разному. Иногда у нас спрашивают, почему мы не делаем общие проекты с участием смешанных групп людей с инвалидностью. На фестивале мы как раз увидели такой пример — спектакль якутского инклюзивного театра «Алгыс». Но мы так не делаем, потому что это требует тщательной подготовки и грамотного подхода. Мы берём одну конкретную целевую аудиторию и работаем с ней: у нас был большой проект с глухими и слабослышащими людьми, дальше — с незрячими и слабовидящими, а сейчас у нас реализуется инклюзивная практика для людей с РАС.

Собрать всех вместе очень сложно, особенно государственному театру, у которого пока нет большого опыта работы с той или иной группой — ведь у каждого свои особенности. Например, часто бывает так, что глухие и слабослышащие люди сами очень громко говорят, потому что не могут контролировать уровень звука, а в это время человеку с РАС может стать плохо от шума вокруг — как сделать так, чтобы всем было комфортно? Ведь когда мы говорим про инклюзивный театр, то прежде всего имеем в виду театр, в котором никто не чувствует себя ущемленным.

Поэтому в своем театре пока я за то, чтобы работать с отдельными группами. Пока мы постепенно, шаг за шагом, знакомимся с разными аудиториями. У нас проводятся обучающие тренинги, лекции для сотрудников театра, команды проекта — и часто в качестве приглашенных экспертов выступают носители опыта. Они нам рассказывают, как взаимодействовать с людьми с инвалидностью, знакомят с культурой глухих, культурой незрячих, рассказывают об особенностях людей с аутизмом и так далее.

Важно еще, чтобы инклюзивный театр никого не травмировал — ведь если во взаимодействии что-то пойдет не так, то можно навредить и участникам спектакля, и зрителям. Поэтому инклюзивный театр требует очень большой ответственности.

Как вообще сейчас обстоят дела с развитием инклюзивных проектов?

На самом деле, сейчас много кто занимается инклюзией. Просто мы не видим этих людей до тех пор, пока сами не начнем заниматься социальными проектами — тогда ты начинаешь замечать, что многие это делают. В этом году меня пригласили в качестве сокуратора в арт-школу инклюзивного театра Арт-кластера «Таврида». Моя задача была собрать экспертов из разных регионов, и я была просто поражена тем, сколько на самом деле людей занимаются инклюзией.

У меня нет официальной статистики, но существует много театров, где играют глухие и слабослышащие актёры, потому что это наиболее подвижная группа. Есть режиссёры, которые любят приглашать в спектакли незрячих актёров. Есть театры, которые работают с людьми с синдромом дауна. И с людьми с расстройствами аутистического спектра тоже много проектов, но, на мой взгляд, это самая сложная группа. Есть даже выражение — если вы знаете одного человека с аутизмом, вы знаете только одного человека с аутизмом.

Но всё равно инклюзия пока остаётся не такой обширной практикой.

И для зрителей с особенностями это оказывается большой проблемой — они бы и рады пойти в театр, но им просто некуда. Я была печально удивлена, что, например, в Петербурге всего три театра, которые практикуют тифлокомментирование для незрячих, и всего один (!) театр, в котором существует опция жестового языка для глухих. В связи с этим вот вопрос: как вообще инклюзивные проекты находят свою целевую аудиторию? 

Это уже проблема не узкотеатральная, и не всегда ее можно решить с помощью театра. 

Проблема в том, как само общество относится к людям с инвалидностью. Ведь у нас до сих пор слова «инвалид», «даун», «аутист» используют как оскорбление и ругательство — наше общество еще должно дорасти до такого уровня, чтобы слово «инвалид» перестало означать что-то оскорбительное. Поэтому сейчас мы предпочитаем говорить «человек с инвалидностью», «люди с инвалидностью», чтобы хотя бы признать, что они прежде всего тоже люди. И получается, что в основном люди с инвалидностью просто-напросто не социализированы. Так на проекте с незрячими и слабовидящими мы столкнулись с тем, что до них, оказывается, бывает очень сложно достучаться. Потому что, как правило, если родители с детства не социализируют своего ребенка, то незрячие просто всю жизнь сидят дома. Точно так же часто родители стесняются своих детей с аутизмом в обществе и прячут их дома. Какой тут вообще театр? 

Я сразу вспомнила девочку из своего соседнего дома: каждый день она выходит по часу гулять на балкон, как в клетке, отмеряет туда-сюда шагами свое ограниченное пространство и смотрит на людей, проходящих внизу. Видимо, из-за проблем со здоровьем родственники боятся контакта с окружающим миром и даже не выводят ее дальше собственного балкона — тут и правда не до театра…

И поэтому где-то ты пишешь, кому-то лично говоришь — и только вот так отдельно, можно сказать поштучно, собираешь зрителей. Где-то, конечно, если это уже развито, появляется своё сообщество, и внутри этого сообщества начинает работать сарафанное радио. Но вне этого активного сообщества чаще всего люди просто не знают, что в каком-то театре им будут рады. И даже если они по собственной инициативе рискнут прийти в театр, то на них могут смотреть косо — мол, вы же не видите, что вы будете делать у нас на спектакле? У нас в театре, кстати, есть тифлокомментирование спектаклей (в Москве в целом с этим лучше), и в регионах, на самом деле, это тоже активно развивается благодаря программе «Особый взгляд» Благотворительного фонда «Искусство, наука и спорт», которая выдаёт гранты на тифлокомментирование.

Но, как правило, по театрам ходят одни и те же люди. Это какой-то небольшой круг, который уже вышел в общество, но большинство людей остаются за пределами этого круга. И для того, чтобы включать новых людей в этот общественный круг, требуется время и огромная работа. Поэтому мы не можем сказать: сейчас мы сделаем инклюзивный спектакль и к нам каждый раз будет приходить по 400 людей с аутизмом, нет. Это всегда будет локальная история. Но если мы сами своими усилиями сможем привести хотя бы 10 человек, это уже хорошо. Представьте — они сидят в зале, где есть другие люди, которые не похожи на них, и все они могут привыкнуть друг к другу и перестать бояться.

В одном из интервью режиссер Борис Павлович сказал — «нам всем нужна инклюзия». Вы говорили про зрителей с ментальными особенностями, которые могут кого-то смущать в зале из-за того, что не всегда могут контролировать свое поведение. Я в связи с этим подумала про те же детские спектакли и про детей в зале. Ведь маленькие дети могут вести себя точно так же, и точно так же можно увидеть, как родители дёргают своего или чужого ребёнка: «Тише, здесь нельзя разговаривать» — хотя этот театр делается специально для детей и по идее должен существовать с учетом детских особенностей. Как вам кажется, инклюзия действительно нужна нам всем?

Да, я не думаю, что инклюзия — это только про вовлечение людей с инвалидностью. Это вообще про всех. Практически каждый человек чувствует себя где-то немного исключённым. Поэтому инклюзия — это про включение вообще всех, про создание такого сообщества, в котором человека принимают со всеми его особенностями.

Сейчас мы, например, занимаемся школьными театрами, и я педагогам говорю, что инклюзия — это и про школьные театры тоже. С детьми и подростками надо действовать не через насаждение, а наоборот через включение — давай мы вместе сделаем спектакль, такой, какой тебе захочется.

Инклюзия нужна просто в реальной жизни. Опять же, мы можем представим себе какую-нибудь песочницу, в которой родители будут ограждать детей от взаимодействия с детьми с особенностями…

…родители могут запрещать детям общаться с другим ребенком и тем самым исключать его из общества, даже если он просто из неблагополучной семьи или отличается национальностью. Такие группы людей тоже нуждаются в инклюзии.

Потому, конечно, было бы идеально, если бы каждый человек просто стремился быть более добрым по отношению к другому. Театр не может существовать только для какой-то определённой группы, это всё-таки не элитарное искусство. Театр должен быть для всех, и потому инклюзия начинается с нас самих и нашего отношения к другим людям. Поэтому мы в театре всегда начинаем с обучения всех сотрудников, от администраторов до охранников. Тогда они уже по-другому встречают людей с инвалидностью и всегда им рады. Так и зрители постепенно тоже привыкают к тому, что в этом театре можно встретить разных людей с разными особенностями.

Фестиваль проводится при поддержке Министерства культуры Российской Федерации и Правительства Сахалинской области в рамках федеральной Программы развития театрального искусства на Дальнем Востоке. Руководитель программы – народный артист РФ, художественный руководитель Театра Наций Евгений Миронов.