Ромео и Джульетта. Цветы на свалке

Русский драматический театр им. Н. А. Бестужева из Улан-Удэ представил свое видение вечной истории «Ромео и Джульетты». Режиссер Евгений Мордвин и художник-постановщик Саяна Урбадаева заявили жанр «панк на руинах», и эта формулировка, как оказалось, отлично сочетается с Шекспиром.

Ромео и Джульетта в спектакле Евгения Мордвина действительно становятся революционерами, бунтарями против «системы»: той самой унылой, закосневшей вражды, что пожирает все живое. Их любовь — акт протеста, вызов, брошенный не только двум кланам, но и самому миропорядку, в котором кровь продолжает литься просто по привычке.

Режиссёрские решения в лирических сценах заслуживают отдельной похвалы. Балкона нет, его роль выполняет лестница, и это работает на создание пластического образа: герои всё время в движении, словно она пытается спуститься, а он — подняться, сокращая дистанцию. Сцена признания превращается в изящный, нежный этюд. Сборы Джульетты на свадьбу, сцена венчания, фальшивое отравление — всё сделано красиво, с вниманием к деталям. Вот, например, подготовка к свадьбе: пока невесту собирают, няня играет отражением в зеркале, и огромный белый солнечный зайчик скользит по залу, как тюремный прожектор, и возникает щемящее ощущение, что Джульетте не сбежать, что она в ловушке. А её монолог перед мнимым отравлением, благодаря игре света и того же зеркала, превращает её в призрак невесты. И даже обряд венчания решён через образ: когда руки молодожёнов накладываются на Библию, из неё появляется белое полотно, которое соединяет их, становясь зримым, осязаемым символом брака по любви.

Единственный провал в этой линии прекрасных нежных сцен — знакомство Ромео и Джульетты. Оно есть, но его как будто нет. Начинается бал многообещающе, зритель замирает в ожидании чуда — и вдруг все обрывается. Получается скомканно, слишком быстро, и это обидно. Потому что именно здесь должна вспыхнуть та искра, ради которой мы пришли.

Особое восхищение вызывает сцена, в которой няня сообщает Джульетте о смерти Тибальта и изгнании Ромео. Белое полотно в руках юной жены и кровавые руки няни, врезающиеся в эту белизну. Чистота, невинность, надежда и грязь, кровь, неизбежность, которая нарушает эту чистоту.

Еще одна интересная деталь — Ромео, влюбленный в Розалину, выходит с привязанными к ноге гелевыми шариками в форме сердечек. Это одновременно смешно, трогательно и абсолютно точно иллюстрирует состояние гормонального бума, юношеского наваждения, которое еще не любовь, но уже очень похожее чувство. Зато, когда появляется Джульетта, шариков нет, и это наводит на правильные мысли: была игра в чувства, а стала любовь.

А еще на сцене постоянно терзают разбитое фортепиано. С ним делают все: тыкают ножом, ломают, используют как лестницу и как гроб. Логично, если приглашаешь зрителя на панк-классику — дай ему самый буквальный образ деконструкции классического искусства, который только можно вообразить.

Отдельного разговора заслуживает перевод Осии Сороки. В контексте «панка на руинах» он звучит органичнее, чем привычный Пастернак, его грубоватая лексика ложится на сцену естественно. Но здесь возникает любопытный эффект: когда герои с ирокезами произносят стихотворный текст, возникает мощнейший контраст, бьющий по всем точкам восприятия. А вот когда они переходят на бытовой язык, этот вольтаж неожиданно падает. Очарование кроется именно в несоответствии, в споре взгляда и слуха. 

Режиссер по пластике Владимир Лопаев поставил сцены драк изобретательно и задорно. И отдельно хочется сказать про музыкальное оформление. Панк-рок звучит здесь не просто как фон и не как дань заявленному жанру. Он работает мотором спектакля, задает динамику, пульс, то самое состояние «на взводе», которое так нужно этой истории. Это идеальный саундтрек для истории о молодых, которые не вписываются, которые бунтуют, которым больно и которые готовы разнести все к чертям ради любви. История Шекспира всё-таки про молодых, про максималистов, у которых всё впервые и на пределе, и бодрый музыкальный ряд возвращает ей это ощущение. И да, тут можно задаться вопросом: панк-рок сегодня — это действительно голос улиц или скорее ностальгия взрослых? Но дело не в этом. Его звучание, агрессивное, гулкое, не терпящее пауз, идеально работает на разгон крови, на бешенный темп в котором живут и мыслят молодые люди. Эта энергия воспринимается как молодая не потому, что это «модный жанр», а потому что она бьёт в ту же точку, что и история — в отчаяние, в страсть, в готовность крушить мир ради любви.

Верона в этом спектакле — руины, но руины не унылые, а эстетически переосмысленные: каменные стены, расписанные граффити, разбитые витражи. Художник-постановщик Саяна Урбадаева создала пространство, которое само по себе говорит о городе, пережившем катастрофу и пытающемся в этой катастрофе жить, любить и бунтовать. Стильно, дерзко, визуально цепко.

Центральный образ спектакля — огромный вентилятор, неотвратимо вращающийся за сценой. Он работает как метафора рока, той самой безжалостной машины, которая перемалывает судьбы. Самый сильный момент — сцена после венчания: Ромео и Джульетта, счастливые, взявшись за руки, убегают прямо в эту гигантскую мясорубку. Мы знаем, что будет дальше, и от этого знания сердце сжимается. Сцена врезается в память намертво.

В костюмах есть заявленная, но не до конца реализованная идея. Нам обещали визуальный контраст: Монтекки в черном и коже, Капулетти — в агрессивной клетке. По факту же они сливаются в общую «веронскую толпу». Столкновения двух волн не происходит, при том, что вражда — движущая сила сюжета. Противостояние, из-за которого заварилась вся каша, оказывается смазанным. И тогда вся история протеста повисает в воздухе: протестовать вроде есть против чего, но не видно против кого именно.

Про актерские работы в этом спектакле говорить интересно. Артисты получают удовольствие от необычных для себя ролей, и это видно, но еще видно, как они волнуются: практически все занятые в спектакле — молодые, и для многих это серьезный вызов. Где-то волнение сковывает, где-то заставляет спешить, но в этом кроется честность. Потому что их герои тоже молодые, тоже впервые любят, впервые ненавидят, впервые делают выбор, от которого все меняется. И эта неуверенность, эта дрожь работают на историю, даже когда чуть сбивается ритм или текст летит быстрее, чем хотелось бы.

Ромео и Джульетта. Александр Фалилеев и Юлия Свентицкая существуют на сцене как люди, которые действительно любят. Фалилееву веришь безоговорочно, у него даже дыхание меняется, когда он видит ее. Джульетта же в исполнении Свентицкой — скорее просто девчонка, искренняя, трогательная, но какой-то важной ноты в ней не звучит. Перевод Сороки, лишённый пастернаковской возвышенности, требует иного телесного градуса. Его герои из плоти и крови, они любят не только душой, но и телом, по-настоящему горячо. И когда этой телесной страсти в Джульетте не хватает, возникает лёгкое противоречие между текстом и его воплощением. Она словно чуть «чище», чем задумано автором перевода, а значит — чуть дальше от той самой «панк-эстетики», где всё должно быть «в полный голос».

Меркуцио и Тибальт. Обычно это любимая зрителями парочка, их противостояние держит половину интриги пьесы. Здесь же они не столь ярки. Роман Гаврилов (Меркуцио) старается, но искры не высекает, возможно, потому что текста ему оставили много, и артист вынужден спешить. А Тибальт Михаила Ячина и вовсе волей режиссёра остаётся где-то на периферии, почти незаметным, мотивация его непонятна, и это странная потеря для истории, где именно его горячность запускает механизм трагедии. Но и иного катализатора режиссёр не предлагает, Капулетти просто вновь схлестнулись с Монтеки, как обычно. Этот конфликт не перераспределяется, он перестает быть событием, и пружина сюжета начинает работать вхолостую.

Бенволио. А вот Бенволио в исполнении Анатолия Иванова неожиданно интересен. Обычно этот персонаж малозаметен, тень при Ромео. Но здесь он с Меркуцио составляет отличную комедийную пару, и это работает на разрядку напряжения, ровно настолько, чтобы зритель успевал выдохнуть перед следующим витком трагедии.

Парис. Парис Валерия Шафирова — образ неожиданный и сложный. Здесь он не просто антагонист-жених, которого нам положено невзлюбить. В немых сценах артист отыгрывает так, что веришь: он действительно любит Джульетту. По-своему, скомкано, неуклюже, но искренне. Это чувствуется без слов. И тем обиднее провал в сцене в келье Лоренцо: там вдруг проступает пошлость, создается впечатление, что Парис Джульетту просто хочет. И вся дальнейшая сцена у гроба, где он должен быть убитым горем, ощущается недостоверно. Обидная потеря для такого тонко начатого образа.

Лоренцо. Безусловный фаворит спектакля — Лоренцо в исполнении Никиты Шабанова. Живой, но сдержанный, с прекрасно выстроенным внутренним монологом, с легкими жестами. Юмор, который характерен для всех его персонажей, присутствует, но подан дозированно и тонко. Лоренцо держит на себе половину смыслов этой постановки.

В итоге хочется сказать, что спектакль получился интересный. Не гладкий, не бесспорный, но такой, с которым хочется жить, который хочется обсуждать и на который хочется посмотреть: как он задышит со временем, как артисты и режиссер докрутят то, что пока только намечено.

Смысл? Наверное, он простой: любовь побеждает все, а все побеждает любовь. Любовь сильна, но она хрупкая. Ее легко убить, но невозможно уничтожить совсем, во все времена — и в шекспировской Вероне, и в панк-руинах Улан-Удэ.

---

Назад