Охота на новую форму

Рецензия на спектакль «Чайка» Камчатского театра драмы и комедии

Пятый день фестиваля, и снова Чехов. «Чайку» разбирают на цитаты, паузы и выстрелы больше века. Премьера 1896 года провалилась, но уже следующая ознаменовала приход в театр чего-то нового, и с тех пор её шествие по сценам не прерывается. Казалось бы, что ещё можно сказать? Но режиссёр Георгий Сурков с Камчатским театром драмы и комедии привёз нам своё прочтение. Что получилось: трактат о поиске новых форм или сама эта новая форма, поданная как манифест? Давайте разбираться.

На сцене почти музейная точность. Слева висит знаменитый занавес МХТ с чайкой. Дубы, вязы, лавочки, два огромных пня. Всё выглядит так, будто художник Надежда Скоморохова сделала не декорацию, а слепок со спектакля Станиславского 1898 года. В левом углу античная ротонда. Нарочитая архаика. Кажется, сейчас заиграет оркестр, и мы погрузимся в чеховскую элегию. Но ровно в тот момент, когда я привыкаю к этому винтажному уюту, на сцену выходит нервный молодой человек и начинает на вести видеодневник. Этот юноша в рабочей спецовке — Треплев. Дальше рабочие собирают ещё одну сцену — изометрический white box. Константин вешает на одну из стен чеховское ружьё и приклеивает его серой изолентой, на манер инсталляции Маурицио Каттелана. На сцене появляются таблички с репликами, транспаранты с фразами, а под колосниками загорается неоновая надпись: «Я верю в Константина Гавриловича». Идиллия рассыпается. Этот конфликт двух пространств и есть режиссёрский метод Суркова. Пространство спектакля становится полем битвы старой формы с новой, где ротонда должна быть разрушена, чтобы на её месте возникло что-то другое. Старый храм искусства здесь сносят с методичной скрупулёзностью.

Чехов, вкладывая в уста Аркадиной пренебрежительное «декаденство» в адрес пьесы Треплева, похожей на Метерлинка, сам в «Чайке» создавал новую форму. Сурков идёт дальше: он заставляет своего Треплева искать новый язык уже в наше время — через блогерство, перформанс, инсталляции и отчаянное цитирование современного искусства. Но Сурков не просто ищет новую форму — он деконструирует чеховскую «пьесу настроения»: разрывает бытовой ритм вторжением видео и неона, перебивает текст табличками, превращает сцену в инсталляцию. Все эти новые элементы сначала загромождают аутентичный лес 1898 года, а во втором акте он сдаёт позиции под напором всё большего количества деталей и вовсе исчезает, уступая место белому углу — уже не сцене, а музею.

Главный герой этого сноса — Константин Треплев в исполнении Владимира Заварзина. Он молод, дерзок и похож на натянутую пружину. Видеодневник он ведёт как блогер, фиксируя каждый шаг своего творческого пути: провал спектакля, первые записи, надежды. Треплев — художник, который ищет себя в чужих жестах. Он выходит к зрителю в зелёном костюме-хромакее, пытается пальцем ноги нажать на спусковой крючок. Всё, что он делает, цитата. Бесконечные таблички и светящиеся буквы — отсылка к текстовым объектам Тимофея Ради, холодный неон Барри Андервуда, костюм Чайки для Нины — словно таксидермическая инсталляция, подбитый Икар или перформанс Яна Фабра. Треплев скатывается в эпигонство. Он ищет новую форму, но находит лишь чужие приёмы.

Дмитрий Андрюхин в роли Тригорина плотный, смешливый и абсолютно не похож на любимца девушек. У него скучная походка, он обыденен и вторичен, как Сальери при Моцарте. Но есть одна деталь: когда он хватает Нину за попу, мы понимаем, что его любовь — это просто сексуальное влечение. Всё становится на свои места. Эльвира Рагимова играет Нину без классической арки — она не меняется от наивной девочки к опытной потухшей актрисе. Её персонаж живёт только любовью к Тригорину, она очаровательна и легка, но в этой лёгкости нет глубины. Пустота. В отличие от неё, Светлана Дударева создаёт Аркадину надломленной. Она выкрикивает «я женщина!» почти в истерике, но ей никто не верит. Её величие — иллюзия, которую она сама придумала. Когда Тригорин собирается уйти, она становится на колени, и мы видим, что весь её статус держится на поклонении этому посредственному литератору.

Между третьим и четвёртым действиями спектакль нащупывает нечто важное. Тригорин и Заречная бесконечно целуются, занятые только своей страстью, остальные герои выходят на авансцену и по очереди произносят монолог Нины: «Я играла дурно, не знала, что делать с руками». С разной интонацией и болью. Они говорят не о себе, а о своих персонажах, вскрывая их через игру как акт самопознания — так, как учил Ежи Гротовский. В этот момент искусство перестаёт быть просто формой и становится способом осмысления жизни. Пустые персонажи, Нина и Тригорин, не ищут себя, они просто хотят быть актрисой и удить рыбу. А все остальные рефлексируют, копаются в себе, страдают. Им есть что терять. Они осознают жизнь как возможность.

Музыка здесь точечная. Три-четыре раза за спектакль звучат треки Shortparis. Голос Николая Комягина звучит как ритуальный шёпот, создавая эффект клаустрофобии и тревоги.

Когда Чехов идёт плотным слоем, бывает скучновато. Но Сурков постоянно вбрасывает отвлекающие манёвры: невыключенный звук в тик-токе на телефоне Медведенко, шуточка, видео крупным планом, какой-нибудь перформанс. И в этом тоже работа с формой, но уже не Треплева, а самого Суркова.

К финалу Треплев вновь устраивает перформанс. Его смерть — акт искусства: он застреливается, оставляя на стене кровавое пятно, как в перформансе Криса Бёрдена. 

«Чайка» Суркова — манифест бесконечного поиска новой формы, где каждый жест Треплева — это попытка пересобрать себя через чужое искусство. Он повторяет чужие жесты, он конъюнктурщик. Но в этом отчаянном жесте он находит ответ. Новой формы как предмета не существует. Есть только бесконечная попытка её найти, и сам этот поиск и есть та самая новая форма. Искусство здесь — способ самопознания. И Суркову удалось то, что не удалось его герою: создать не форму, а повод для разговора о ней. Поиск, который никогда не заканчивается.

Фестиваль проводится при поддержке Министерства культуры Российской Федерации и Правительства Сахалинской области в рамках федеральной Программы развития театрального искусства на Дальнем Востоке. Руководитель программы – народный артист РФ, художественный руководитель Театра Наций Евгений Миронов.

---

Назад