Бадминтон мертвых душ

IV Фестиваль театров Дальнего Востока открылся спектаклем офф-программы — Андрей Прикотенко, «Мёртвые души», Новосибирский «Красный факел».

С первых минут ясно: будет эпический масштаб. Зритель входит в зал и видит абсолютно обнажённую сцену. Ни задника, ни кулис, ни занавеса. Даже колосники не прикрыты, видны технические балконы, выкрашенные боковые стенки с запасными дверями. Театр снял с себя одежду и показал изнанку. А где-то наверху уже готовы первые воланчики, лёгкие, пустые, как души, которые скоро станут предметом ненавязчивой игры. Что перед нами: бадминтон с мёртвыми душами или приговор, вынесенный при всём честном народе?

Пространство здесь не фон, а текст. Пустая, глубокая и тёмная бездна сцены. В родном «Красном факеле» сцену продлевают на восемь зрительских рядов, глубина становится невероятной. Сверху свисают десятки светильников, металлические колокола, выстроенные рядами. Они выхватывают действие резкими конусами света: то вспыхивают, то гаснут, погружая сцену в полумрак. Тёплые тона в помещичьих усадьбах, мертвенно-холодные всё остальное время. Никаких цветных подсветок. Обстановка скупа: столы, стулья, банкетки с протёртой обивкой. В чёрном пространстве мебель теряется, становится призрачной.

Костюмы выдержаны в чёрно-белой гамме: строгие сюртуки, фраки, платья без украшений. Бал, мизансценический узел, в котором пространство перестаёт быть чистилищем и на мгновение притворяется жизнью. С колосников спускаются цветные костюмы: красные, зелёные, синие. Сцена вспыхивает карнавалом красок. Но ненадолго: после бала все снимают цветную одежду, и всё возвращается к строгой монохромной графике.

Прикотенко производит деконструкцию гоголевского текста: переписаны диалоги, придумано другое начало, переделан финал. Оставлен сюжетный каркас, но наполнен он не дантовскими кругами, а метафизикой опустошённого пространства. У Гоголя каждый помещик, круг ада, ступень вниз, к омертвению души. У Прикотенко над всем довлеет другая коннотация. Это чистилище, опустошённое, без прикрас и занавесов, без кулис и прощения. Здесь Чичикову напоминают все его встречи, и эти встречи сливаются в бесконечный поток, пока не придёт осознание.

Манилов, человек из толпы. За ним плотным строем стоят десять-пятнадцать других помещиков в шубах. Это коллективная глыба, люди, стремящиеся к интеллигенции, но без сожаления о том, что её нет. Чичикова буквально выдавливают к краю сцены, он боится этой глыбы, боится помещичьего рода, который давит на него мнением. Манилов ищет интеллектуальных бесед, и Чичикова это пугает. Манилов, человек, для которого толпа стала бронёй. Говоря современным языком, фан-клуб, где общее мнение становится частным, а частное общим.

Коробочка, не старая помещица, а кокетливая женщина на высоких каблуках. Она заигрывает, смеётся, играет недотрогу. Чичиков симпатичен ей, но продешевить она не может. Ищет свою выгоду, хотя и флиртует. Это кокетка, готовая на многое, но не теряющая головы. Она продаёт мёд, продаёт пеньку, продаёт мёртвые души, но только по своей цене.

Собакевич, папик. В шубе, с женой помоложе, с которой у них страстная вторая молодость. Он всех ругает, всех помещиков, полицмейстера, секретаря. «Дрянь», «дрянной человек», «на приёме вам дадут котлету из кошки». Но ругань для него не злоба, а игра. Торг, его стихия. Он пишет цену мелом на столе, торгуется рьяно, увлекается процессом. Для него деньги, власть, возможность управлять через назначение своей цены.

Ноздрёв, фантазёр, живущий в выдуманном мире. Он выходит на сцену без штанов, в жилетке, трусах и носках с подтяжками. Он врёт в лицо, придумывает небылицы, зять постоянно его осаживает: «Да когда же вы купили?», «Да когда же вы отыгрались?» Ноздрёв готов проиграть всё, играет в шашки на мёртвые души, мухлюет, и когда Чичиков замечает обман, его это не смущает. Он мыслит себя всемогущим, императором, которому просто не повезло. Его харизма завораживает, и именно он в финале станет мифотворцем, который превратит Чичикова в Наполеона, Мессию и всадника Апокалипсиса. Он мифотворец, потому что всю жизнь живёт в выдуманном мире, и теперь его фантазия заражает всех.

Плюшкин, миллиардер-гедонист. Он вальяжно возлегает на диванчике среди слуг, приобнимает их, пьёт чай. На шее у него шикарный шарф по английской моде, зализанная седина, пафосная подача. О сухарях говорит так, как будто предлагает фуа-гра. Это не скряга, не «прореха на человечестве», это хозяин жизни, который отдыхает на яхте в Монако. У него много денег, ничего не страшно, ничего не интересно.

Чичиков в этом ряду, фигура сложная. Он высокий, статный, с чувством собственного достоинства. Похож на мелкого помещика-интеллигента, но держится со всеми на равных, не заискивает, но и не давит. Все сделки о мёртвых душах он произносит только на ухо, зритель не слышит этого. Для него это как будто постыдный секрет, который не для публики. При этом Селифана он поносит, оскорбляет, унижает, показывает, что может быть жёстким. С Маниловым по-свойски, похлопывает. С Коробочкой играет, не отвергает её намёков, но и не принимает. С Собакевичем пасует, но в торге перехватывает инициативу. С Ноздрёвым на равных, выводит на чистую воду. С Плюшкиным заискивает, понимая значимость. Он как уж: юлит, хитрит, пытается подстроиться. В его монологе о том, что он получит по двести тысяч залога, раскрывается внутренний двигатель, желание подняться из бедности, стать значительным. Но в финале, ползая на коленях среди воланчиков, он становится тем же, от чего бежал.

Воланчики — главный визуальный образ спектакля. Сначала они появляются точечно, падая сверху. Затем на заднем плане кто-то уже в открытую начинает играть в бадминтон, воланчики летают туда-сюда. В конце Ноздрёв выбрасывает огромную гору воланов. Это мёртвые души. Они возникают каждый раз, когда помещик продаёт их, и к финалу их становится так много, что Чичиков падает на колени и хватает их, пытаясь удержать, но они рассыпаются. Воланчик, лёгкий, пустой, никому не нужный предмет, который стал символом наваждения, ради которого человек теряет облик.

Прикотенко уже работал с апокалиптической эстетикой в «Бесах» в том же «Красном факеле». Там стерильно белое пространство и чёрный пепел, засыпающий всё. Здесь всё уже сгорело. «Бесы», стерильно белое с чёрным. «Мёртвые души», стерильно чёрное с белыми вкраплениями. Там ад только начинался, здесь уже остывающее чистилище.

Спектакль о деньгах и о том, что они делают с русскими людьми. Чичиков скупает мёртвые души, чтобы стать значительным. Помещики уже стали, но значат ли они что-то? Они отражение того, чем становится человек, когда у него много денег и кроме денег у него ничего нет. Чичиков приходит за деньгами и видит, во что превращаются люди, которые их уже имеют.

Спектакль оставляет двойственное ощущение. С одной стороны, эстетическое наслаждение. Удивительно стильный, несмотря на лаконичность, на чёрно-белую гамму, на обнажённую сцену. Текст переписан почти полностью, но звучит органично. Актёры, свет, музыка, воланчики, всё работает как единый механизм. С другой стороны, экзистенциальная тревога. Апокалипсис, абсурд, тотальная пустота не покидают ни на минуту.

Финал — хоровое пение, пустая сцена, Чичиков, собирающий воланчики. «Тройка мчится по простору, вдалеке скосился храм». Но это не Русь-тройка Гоголя и не птица-тройка, которая летит в светлое будущее. Это заупокойная песнь. Последняя нота апокалипсиса. Хор поёт, Чичиков ползает по сцене, собирая пустоту. А тройка никуда не мчится.

Фестиваль проводится при поддержке Министерства культуры Российской Федерации и Правительства Сахалинской области в рамках федеральной Программы развития театрального искусства на Дальнем Востоке. Руководитель программы – народный артист РФ, художественный руководитель Театра Наций Евгений Миронов.

---

Назад